Знакомится с князем мышкиным в самом начале

Путеводитель ко Христу для не читавших Евангелия / triftifbacktvil.tk

Интересно, что в начале романа каждый, с кем князь Мышкин знакомится, думает про него: «Мне его прямо Бог послал». Но для чего его им «Бог. С другой стороны - князь Мышкин, едва ли не первый в ряду . в кабинете Епанчина князь впервые знакомится с фотографическим изображением предстает в самом начале романа и князь Мышкин, который "принужден был . И каждая открывается приездом князя Мышкина в Петербург. Первый раз герой прибывает из Швейцарии и знакомится с Рогожиным, второй раз . В начале х гг., когда им владел купец Иван Пшеницын, в этом доме.

Я думаю, что не имею ни талантов, ни особых способностей; даже напротив, потому что я больной человек и правильно не учился Вот в этом у меня, пожалуй, и талант; в этом я просто каллиграф.

Дайте мне, я вам сейчас напишу что-нибудь для пробы,- с жаром сказал князь". Подобно Акакию Акакиевичу, князь Мышкин не просто хороший, но страстный каллиграф, для которого буквы сами по себе - вне того смысла, который они выражают,- являются источником разных душевных движений и сильных переживаний. Вспомним, что у Акакия Акакиевича некоторые буквы "были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: Точно так же - "с чрезвычайным удовольствием и одушевлением" - говорит князь о разных почерках, росчерках, закорючках, о шрифтах английских и французских, площадном и писарском.

Взгляните на эти круглые "д", "а". Я перевел французский характер в русские буквы, что очень трудно, а вышло удачно. Вот и еще прекрасный и оригинальный шрифт Черно написано, но с замечательным вкусом Дисциплина и в почерке вышла, прелесть!. Дальше уж изящество не может идти, тут все прелесть, бисер, жемчуг Росчерк - это наиопаснейшая вещь!.

МИХАИЛ ЭПШТЕЙН. ПАРАДОКСЫ НОВИЗНЫ (4)

Этакой шрифт ни с чем не сравним, так даже, что можно влюбиться в него",- определенно что-то проглядывает от Акакия Акакиевича в этот момент в князе Мышкине.

Потом он полюбит Настасью Филипповну и Аглаю - сложной, страдальчески раздвоенной, безысходной любовью; но сейчас он может влюбиться только в буквы, шрифт, подобно Акакию Акакиевичу, который "служил с любовью" и "ложился спать, улыбаясь заранее при мысли о завтрашнем дне: Сходство довершается полным совпадением одной детали: Кажется, что Мышкин мог бы стать сослуживцем Башмачкина, сидеть с ним в одной канцелярии, в равной должности, за соседним столом, обсуждать в задушевных разговорах любимые буквы Более того, она до некоторой степени не вяжется с общим представлением о Мышкине как о чистом средоточии духа, личности экзистенциально утонченной и чуждой всего, что каким-то образом могло бы быть связано с канцелярской работой, с писарским формализмом.

Как может рядом с Мышкиным, точнее, в нем самом сидеть Акакий Акакиевич? Не разрушает ли это неожиданное сходство цельность мышкинского образа - или оно каким-то образом входит в сам замысел писателя, для которого "Шинель" Гоголя всегда оставалась некоторой точкой отсчета в русской литературе даже если не приписывать Достоевскому спорного по атрибуции высказывания: Достоевской, "Федор Михайлович любил хорошие письменные принадлежности и всегда писал свои произведения на плотной хорошей бумаге с едва заметными линейками.

Требовал и от меня, чтобы я переписывала им продиктованное на плотной бумаге только определенного формата. Перо любил острое, твердое. Карандашей почти не употреблял" [1]. Возможно, еще в молодости, обучаясь чертежному делу в военно- инженерном училище, Достоевский приобрел привычку и склонность к графически строгой, профессионально ответственной передаче смысла на бумаге. И вообще не надо забывать, что писатель, по крайней мере до наступления эры пишущих машинок, был одновременно и писцом, старательным переписчиком собственных сочинений, и потому психологическое вживание в мир букв не было ему профессионально чуждо.

Но в данном случае главное не субъективные ощущения писателя, а объективное значение самой профессии переписчика, ее культурная семантика, имеющая глубокие исторические корни и являющая в образах Башмачкина и Мышкина свои модернизированные ответвления. В древних цивилизациях Ближнего Востока Египет, Вавилон и проч. Профессия писца потому является центральной для культа и культуры определенных эпох и народов, что через письменное слово вечное нисходит и раскрывает себя во времени скрижаль, Священное писание как предметы культаа временное возвышает себя и приобращает к вечности разнообразные тексты как произведения культуры.

Аверинцев,- и впрямь были Величайшие умы, крупнейшие церковные деятели - Сергий Радонежский, Фома Кемпийский и др. Как механический и потому презираемый труд переписчика стал восприниматься позднее - после изобретения печатной машины.

Произошла как бы двойная перестановка: Соответственно социальная роль и престиж переписчика опускались до того низшего, жалчайшего, духовно порабощенного состояния, в каком мы застаем их у Гоголя в образе Акакия Акакиевича.

  • Путеводитель ко Христу для не читавших Евангелия
  • «Идиот» • Князь Мышкин: поражение и победа «абсолютно прекрасного человека»
  • Краткое содержание «Идиота» Достоевского

Но суть в том, что такое социальное низведение переписчика не только не противоречило исконному нравственному и, если угодно, бытийственному смыслу этой профессии, но доводило его до логического конца. Ведь переписчик - это поистине послушник переписываемого текста для диктующего голоса, тут кротость образует сам технический фундамент профессии, в которой путь к мастерству нагляднейшим образом требует полного самоотречения, смиренного следования свойствам подлинника.

Вот одно из средневековых наставлений писцам, принадлежащее перу Алкуина: Пусть берегутся они предерзко вносить добавленья, Дерзкой небрежностью пусть не погрешает рука [5]. Акакий Акакиевич свято соблюдает этот завет и органически не может выправлять что-либо в предложенном тексте - когда ему однажды, в знак поощрения оригинальность - привилегия и заслуга лишь в сознании Нового временизадали переменить кое-где глаголы из первого лица в третье, он "вспотел совершенно, тер лоб и наконец сказал: Причем если в средние века такая поза воспринимается как освященная свыше, то в Новое время она ассоциируется с неестественной приниженностью, утратой собственного достоинства.

Ратуя за выпрямление человека - в буквальном и переносном смысле слова,- Новое время находит в фигуре переписчика концентрированное выражение той моральной и социальной униженности, против которой заявляет гуманистический протест.

Идиот (роман)

Вот почему образ Акакия Акакиевича выдвинулся в центр русской литературы, стал средоточием ее критических обличительных мотивов: Мотив подавления человеческого достоинства находит здесь наиболее четкое, зримое воплощение. Помимо склоненной позы переписчика важно, для уяснения культурной семантики этой профессии, учесть, над чем он склоняется, что вызывает его ненасытный интерес и всепоглощающую любовь,- феномен буквы.

Причем буквы, взятой как вещь, как некое материальное явление, поскольку именно к этой ее стороне имеет касательство переписчик. Полюбить буквы, отдаться всецело их совершенному начертанию, заиметь пристрастия среди них - не значит ли это полюбить "малых сих", то есть последовать тому завету нисходящей, милосердной любви, который близок средневековому миропониманию? Полюбить не смысл, который может быть сколько угодно важен, велик, поучителен, но самое букву как наименьшую, наислабейшую из вещей.

Более того, если для переписчика священных книг любовь к букве вытекала из любви к смыслу, то для переписчика казенных бумаг, каков Акакий Акакиевич, любовь к букве не поддерживается ничем, никаким величием смысла - она прямо обращена к малому и жертвует ему всеми силами и мастерством.

Трагическая коллизия между любовью к буквам и ничтожеством их содержания не унизила, не оскорбила любви, а, напротив, придала ей кроткую и почти героическую стойкость. Они, эти переписчики эры печатных машин, уже больше не жрецы, не священнослужители, окруженные почитанием, а низшие чиновники, в которых дух послушания, хочется сказать - послушнечества, не угас, но приобрел более жалкий, презираемый и оттого более чистый, изначально подразумеваемый облик.

Таким образом, любовь к переписыванию не только не чужда всему душевному складу князя Мышкина, но ярко обнаруживает его главенствующую черту: Следует, однако, заметить, что один и тот же архетип, включаясь в художественные системы Гоголя и Достоевского, приобретает смысл отнюдь не тождественный.

Смирение Акакия Акакиевича прочитывается скорее как униженность и ограниченность; смирение Мышкина - как умудренность и проникновенность. Первый образчик талантливого почерка князя - выведенная средневековым русским шрифтом фраза: В образе Акакия Акакиевича эти связи отсечены или, во всяком случае, не выговоренытогда как в образе Мышкина - восстановлены, придавая ему ту нравственную силу и духовную укорененность, кoтopые как бы редуцированы Гоголем в характере "абсурдного" писца.

Воспроизведение чужого почерка для князя - это способ проникновения в дух того человека, чьей рукой 6ыл начертан подлинник. Посмотрите, оно составляет ведь характер, и, право вся тут военно-писарская душа проглянула: Не случайно, что в той же самой главе романа, сразу вслед за своими каллиграфическими упражнениями, в кабинете Епанчина князь впервые знакомится с фотографическим изображением Настасьи Филипповны и дает глубокое толкование ее характера исходя из ее внешности.

А в пятой главе эта же проницательность князя, способность читать в лицах, распространяется уже на все семейство Епанчиных. Таким образом, "единственный" талант Мышкина, начиная с технического своего проявления в области каллиграфии, постепенно все глубже вторгается в самое существо событий, выявляет себя как зерно, из которого разрастаются весь идейный замысел романа и концепция его главного героя. Писчая страсть - точка соприкосновения Мышкина и Башмачкина, от которой оба героя движутся в противоположные стороны.

Погруженный в мысли о шинели, "один раз, переписывая бумагу, он чуть было даже не сделал ошибки, так что почти вслух вскрикнул: Служба, точнее, служение Акакия Акакиевича свято, тогда как греза о шинели, чуть было воплотившаяся и растаявшая, словно бы наваждение дьявола, податливость которому губит героя.

Укажем в этой связи на интересную работу молодого исследователя Е. Суркова, где обосновывается ориентация Гоголя в повести "Шинель" на жанр жития в частности, в сопоставлении с "Житием Феодосия Печерского" [6]. Житийный герой презирает блага мира сего и предпочитает быть облеченным в бедную, худую одежду. Такова обветшавшая шинель Акакия Акакиевича, из-за которой "eгo как-то особенно сильно стало пропекать в спину и плечо". Заметим, что в столь же непригодном одеянии предстает в самом начале романа и князь Мышкин, который "принужден был вынести на своей издрогшей спине всю сладость сырой ноябрьской русской ночи, к которой, очевидно, был не приготовлен".

Худая одежда, наряду с рвением к переписыванью, дополняет житийный облик обоих героев. В самом деле, любовь к буквам как материи наиболее призрачной, эфемерной, естественно сочетается с пренебрежением к материи более насущной, той, в какую человек облекает свою плоть.

Но этот житийный канон в образе Акакия Акакиевича нарушается и переворачивается - во-первых, потому, что он предпочел созерцанию вечных букв своего рода Платоновых идей бренность земной оболочки, мирского блага, которое в наказание и как бы в подтверждение этой бренности было отнято у него; во-вторых, потому, что Акакий Акакиевич становится мстителем, в ответ на кару судьбы принимает собственные карательные меры в облике привидениячто наводит уже на мысль о продаже души дьяволу.

Оживление мертвеца о чем уже говорилось - достаточно традиционный в литературе мотив, который нередко встречается у самого Гоголя, например, в "Майской ночи, или Утопленнице", в "Вие", "Портрете" и, как правило, предполагает сделку с нечистой силой. Герой, наделенный чертами подвижника, но вынужденный - в соответствии с низменным характером среды - применять их без смысла и цели, превращается в мстителя и преследователя, уже не приносит себя в жертву, но ищет ее в.

Здесь идеально выражено то, как Достоевский строит образ человека в своих романах и как он видит человека в реальности: И заметим, в евангельской ситуации больной так и не нашел своего человека, и ему пришлось дожидаться Христа — Бога и Человека одновременно. То есть в Евангелии с Богом никто не захотел сотрудничать для того, чтобы этого конкретного человека спасти.

Монолог князя Мышкина о жизни (Фрагмент к/ф «Идиот» 2003)

А здесь ситуация радикально меняется: Господу находится человек, который хочет сотрудничать с Ним для того, чтобы исцелить эту больную. Вот об этом весь Достоевский. Отворачиваются от Достоевского те, кто не хочет видеть, как возникают евангельские точки отсчета для любого события Поэтому отворачиваются от Достоевского те, кто не хочет видеть разверзающиеся бездны: Возникают совсем другие точки отсчета для любого события: Мы на всё начинаем смотреть с точки зрения вечности, а от такой перемены ракурса можно, конечно, и заболеть.

Христос — страсть жизни — А был ли писатель православным, ведь некоторые богословы видели в его рассуждениях нечто еретическое? Потому что для Достоевского самое главное — что Христос присутствует здесь всякую минуту. Достоевский именно о насущной, живой, каждого человека затрагивающей христологии и мариологии.

А по свидетельству практически всех, кто тогда занимался догматическим богословием и по свидетельству многих из тех, кто сейчас им занимаетсяэто живое знание в системе догматического богословия отсутствовало.

Это очень верное название. У Достоевского Христос — страсть жизни.

знакомится с князем мышкиным в самом начале

Достоевский — страстный христианин, и он, безусловно, православный, потому что он абсолютно точен в изложении того, как строится соединение человека с Богом. Обвиняющие Достоевского в пелагианстве не учитывают, что для него Христос — это презумпция всякого действия героев Другое дело, что богословы, читая Достоевского, воспринимают чаще всего дискурс — а тут мы слышим голоса героев, вовсе не автора.

А если не проводить различия между голосами автора и героев или не понимать, что у Достоевского мы сталкиваемся с чем-то более сложным, чем некое прямолинейное высказывание, можно прийти к ошибочным выводам. Один из самых ярких примеров — обвинение писателя в пелагианстве.

Вы можете сказать, что Данте, например, писал о чем-то другом? Хотя нам понять Данте довольно сложно: Но любой гений, собственно, почему гений? Есть два значения этого слова: Северянин уже стишок пишет: Хотя и это интересно, как интересна весть о любом человеке, но это совсем другой уровень литературы.

Так вот, Достоевский как любой гений потому гений, что в нем присутствует гений: Кстати, Александр Блок написал как-то совершенно замечательную вещь — заметим: Думая о том, как он ее будет строить, Блок записывает: Это единственный писатель, цитаты из которого мне доводилось слышать в проповедях с амвона, причем от разных священников.

К роману Братья Карамазовы.

знакомится с князем мышкиным в самом начале

Например, творчество Пушкина — это абсолютно идеальная поэтическая форма. Всё, что происходит, происходит внутри того универсума, который Пушкин создает. А Достоевский создает нечто иное. Он вообще пишет не для того, чтобы рассказать какую-то историю, — он пишет для того, чтобы изменить мир. И поскольку Достоевский себе это ставит именно целью и поскольку у Достоевского действительно основой его личности становится любовь ко Христу, которую он и транслирует через любой свой текст, то происходит удивительная вещь: Многие из поколения ныне служащего духовенства — это люди, которые пришли в Церковь благодаря Достоевскому Вы сказали, что Достоевского цитируют в проповедях.

Очень многие из поколения ныне служащего духовенства — это люди, которые пришли в Церковь благодаря Достоевскому. В е годы, когда в храмы вдруг пришла молодежь, многие на вопрос: Между прочим, это была радикальная ошибка советской власти. Оказывается, читая Достоевского, невозможно не прийти в Церковь. Поэтому довольно смешно слышать слова: Текст Достоевского перенасыщен скрытыми цитатами из Библии: Достоевский вдруг начинает говорить с душой о том, от чего она давно уже была оторвана, и учит восстанавливать эту связь.

Зачем Бог послал идиота? Современникам Достоевского были привычны сочинения, к примеру, Николая Успенского с его прямой критикой действительности с демократических позиций, без каких-либо духовных нагрузок.

О присутствии Бога в человеке в том мире, который вполне себе живет без Бога и которому Он как бы и не нужен. Каждый, с кем князь Мышкин знакомится, думает про него: Интересно, что в начале романа каждый, с кем князь Мышкин знакомится, думает про него: Получается, что эти люди Бога вспоминают и Бога используют исключительно в своих мелких даже не делах, а делишках.

Это современное состояние общества, его адекватный срез. Речь идет о книге французского философа и историка Э. Как раз о Христе — только человеке. О Христе в Его принципиальной небожественности. Это взгляд откуда-то сбоку, абсолютно не в присутствии Христа, не в вовлеченности в отношения с Ним.

Говорят, что во время каждого показа культового спектакля Г. Они начинали вдруг видеть в человеке то, что давно запрещено было видеть. Достоевский написал — за много лет до того!

Она к нему заподлицо просто подошла. И встроившись, абсолютно трансформировала это общество изнутри. Но что именно он разрушает? О князя Мышкина все спотыкаются. Но не споткнувшись, не выпавши из лузы, не выскочив из желоба, особо никуда не побежишь.

И не удалось бы человеческое становление. Недаром, кстати, посещением Бога называли какие-то крайне неприятные события в жизни. Почему она сбежала от князя Мышкина, из-под венца? После вполне определенного возгласа из толпы: Вспомните, как князь Мышкин говорит о Рогожине: Это указание читателю, на каком фоне надо воспринимать роман.

Клеопатра бросает вызов своим обожателям: Еще в начале х годов он написал статью, поводом для которой стал скандал: Что он вообще не про. Он про ужас того мира, в котором человек становится по сути уже живым трупом, нуждающимся в острых подпитках чем-то необычным, потому что всё — скука. Всё скука, если над миром крышка вместо распахнутого Неба.